ПЮГНЦПЕРЭ БВЕПЮЬМХИ НАЕД

Василий Васильевич Ершов. Рассказы ездового псаОцените этот текст:Не читал10987654321СодержаниеFine HTMLPrinted versiontxt(Word,КПК)Lib.ru html Василий Васильевич Ершов. Рассказы ездового пса --------------------------------------------------------------- ╘ Copyright Василий Васильевич Ершов, 2007 Email: ershov(a)siat.ru WWW: http://siat.ru/info/ershov2/ Date: 23 Apr 2007 --------------------------------------------------------------- От автора Это книга рассказов-иллюстраций: о нелегкой летной работе, о задачах, об ошибках, о принятии решений, о стихии, о проблемах, просто о хороших людях. Все это было со мной, все это осталось в памяти, всем этим хочу поделиться с читателем. Разъяснение большинства терминов, непонятных незнакомому с авиацией читателю, приведено в словаре в конце книги. Книга издана исключительно благодаря организационной и материальной помощи моих друзей - беззаветных любителей авиации, благодарных читателей и доброжелательных критиков. Сердечно благодарю участников авиационных форумов protu-154.com и avia.ru, других форумов за активное обсуждение в Интернете "Раздумий ездового пса" и поддержку издания "Рассказов ездового пса". Выражаю особую благодарность за организационную помощь в издании книги В.И. Квасову, К.К. Вятчину, Р.Н. Сивирюхину. Хочется верить, что вопросы, поставленные в данной книге, рано или поздно будут решены на благо Российской Авиации. Содержание Слушаю Музыку Ступеньки в Небо Соблазн Подбор Бахта Осмотрительность Аварийные площадки Роды Форточка Как запустить двигатель Сым Болтанка Лесной патруль Иллюзии Сочи-Норильск Великая Гроза Надым Горячие тормоза Мимо полосы Капитан Шевель Туда-сюда... "Куда я их везу?" Минеральные Воды Благовещенск Унижение Медицина Нина Васильевна Слепые посадки Проскочили... Эргономика Сертификация и лицензирование Симмеры Последняя глава Словарь авиационных терминов Слушаю Музыку... Слушаю Музыку... Не ту, с синкопами и супер-басами, с лазерами и дымом, не ту, которую "для понятия" дополняют судорожными движениями обнаженных телес... Я слушаю Бетховена. Мне 60 лет. Я прожил большую жизнь, знаю ей цену... в свое время отдал дань и тем синкопам, и бас-гитаре. Всякая музыка была: и благородная медь духового оркестра, и заволокинская русская гармонь, и студенческая семиструнка... но и Бетховен. Ставлю диск Марии Гринберг. "Лунная соната" в ее исполнении звучит весомо. Так, как она считает, - должно быть. С тяжелым темпераментом мне вдалбливается правильность. Сердце исполнительницы бьется сильно и ровно. Где положено, она добросовестно тычет меня носом: вот так! И так! И так! Метроном бьет в ее сердце. Ее техника безукоризненна. Ее исполнение - верное. Я получаю добротную вещь, излучающую тяжелую, но управляемую страсть. К счастью, у меня есть затертая до дыр старая пластинка Мержанова. Ставлю наиболее сохранившуюся третью часть той же "Лунной сонаты", и, сквозь шорох и треск иглы по исцарапанному диску, на меня нисходит Благодать. Это водопад. Это горный, пенистый, у самого истока, искрящийся ручей. Это страстное признание в любви чистого, едва оперившегося юноши. Он еще не совсем понимает, как это - правильно. Он просто дышит, хлебает свежий воздух юности, задыхается от счастья бытия, и сердце его колотится, и весь он дрожит и звенит. Я слушаю, киваю в такт; я весь сжимаюсь в ожидании: вот, вот, сейчас... Ну! Ну! Ну! И вот он, финал: заплетающимся, но искренним языком меня убеждает верхняя, вселенская сила, сила бушующей, расцветающей Музыки. Она нарастает, она кричит, взывает, звенит на верхнем пределе: смотри же - как прекрасна Жизнь! Слезы наворачиваются... Может, это плачет вино, выпитое малой толикой, в одиночестве. Но если вино придает такой прекрасный вкус жизни... то слава Вину! Сколько там того вина - не в вине дело. Вино только чуть смочило дорогу той божественной Музыке, открыло потаенные пути - и она легче затекла в душу. И душа моя полетела... Она и сейчас там, в моем Небе, где я прожил 35 лет. Меня часто спрашивают: а страшно летать? Летать - это счастье. Вот у нас, в России, с населением 140 миллионов, летать, со штурвалом в руках, чувствуя позвоночником, как от малейшего твоего движения под тобой вспухает могучая подъемная сила, и ты ею управляешь, - такое дано, ну, тридцати, ну, сорока, ну, может, пятидесяти тысячам человек. Но по-настоящему, по 30 лет в небе, по 20 тысяч часов... дано только сотням. И я - один из них. В свои 60 лет, слушая "Лунную Сонату", я задумываюсь: как прожита жизнь... правильно ли? Музыка и Полет - мне это открылось. Я не верую в Бога, но в Благодать - верю. Тот, верхний Разум, то творящее начало, которое должно существовать, раз о нем столько говорят, - видимо, оно как-то отметило меня. Мне было позволено отлетать 35 лет без серьезных ошибок. Было открыто понимание сути Полета - без цифр, формул и графиков - позвоночником. И так же, позвоночником, я чувствую Музыку. Если бы я не стал пилотом, может быть, стал бы музыкантом. Но не бывает на свете так, чтобы два серьезных таланта сосуществовали в одном человеке. Обычно один большой талант греет под своим крылом несколько талантов поменьше; так сочный, богатый звук состоит из основного тона и обертонов, придающих ему неповторимую глубину и насыщенность. Просто летать... мне было бы скучновато. Я могу писать. Могу худо-бедно играть на нескольких инструментах. Могу рисовать, петь, танцевать. Могу построить дом, сложить печь. Но все это - обертоны. Основной звук в моей жизни - умение пилотировать тяжелый воздушный корабль с сотней пассажиров за спиной и, главное, научить этому искусству молодого коллегу. Это мне - дано. И этому Делу отдана жизнь. Я в этом деле не одинок. Нас тысячи - воздушных ездовых псов, истоптавших бескрайнее небо. Старые, седые Псы Неба! Поднимите головы! Видите - в небе розовые полосы на закате дня? То прокладывают свою небесную тропу Ваши ученики, то разрывают стылый воздух крылья новых ездовых упряжек. Свежий семидесятиградусный ветер ледяной струей щекочет им горячие ноздри - о, как божествен этот запах стратосферы! Вы им надышались, Вы его нанюхались. Вы набили лапы о небесные колдобины, натерли холки позолоченным ярмом Службы Полету... Вы сидите на цепи у ворот - эх, хоть бы разик еще... А я хочу петь Вам гимн. Я пою гимн тебе, Летчик. Ты, ломовой, с красными от бессонницы глазами, с тройным запасом прочности, воздушный извозчик, чей измызганный портфель, налетавший миллионы километров, достоин постамента, а пожелтевшая от пота рубашка - музейной витрины... И ты, смелый сокол, Военный летчик, защитник Отечества, не нужный политикам, выброшенный из Неба, забытый Государством... Небо у нас одно - небо нашей Родины, и мы знаем его суть как никто. Братья мои небесные, Вы сейчас не в особом почете - такое время... А Вы ж положили жизнь на свое Дело. В Вас живет Дух Полета - чувство, недоступное никому. В почете нынче другие профессии, другие ценности... не сравнить. Но совесть моя не позволяет допустить, чтобы Жителя Небес походя оскорбил нелетающий человек: "Не делайте из летчиков культа..." Ну, сделайте культ из эстрадных певцов. Из спортсменов. Из модных писателей. А из летчиков... какой уж культ. Что уж там сравнивать. Особенно подросткам, которые клюют на любую блесну. Когда тысячная толпа истерически беснуется, рыдает, и пляшет, и давит друг друга - под рев электрической, фанерной, не нашей музыки, под вихляние кумира на сцене - "Ты моя, моя... я люблю тебя... я люблю тебя... ты моя, моя..." Как тут сравнишь: потнючее голубоватое благоухание полуголого мачо на сцене, в цепях, в рванине, в дыму, в прожекторах, в реве... - и мокрую задницу навигатора стотонного лайнера, протискивающего машину между башнями грозовых облаков - в ночи, в зареве молний, в лихорадочном лучике радара, в звериных объятьях неспокойной, коварной стратосферы, с двумя сотнями живых душ за спиной. Или перехват нарушителя воздушных границ, с перегрузкой, от которой челюсть отваливается и сопли фонтаном брызжут из носа, а в глазах темнеет до того, что взгляд улавливает лишь авиагоризонт в кровавом тумане... А ваш кумир... пьяный после гастролей, блюет у меня за спиной. А мои девчоночки, балансируя на каблуках в болтанку, хлопочут вокруг него и его бригады, ублажая и исполняя все их прихоти, с улыбкой... Но они верят в меня. Они верят в тебя, брат мой небесный, Пес Неба, влекущий крылатую упряжку - они верят в нас всех, одаренных Небесной Благодатью сотворения Полета, - что мы-то довезем. Довезет Капитан. Довезет Второй пилот. Довезет Штурман. Довезет Бортинженер. А брат наш, Военный Летчик - защитит всех. И Вы, Бортпроводники, довезете Ваших пассажиров. Мы все дружно тащим наши лямки. Мы все исполним свой долг. Я пою гимн Летающим людям, независимо от их должности и роли в Небе. Небо одно на всех, и удержаться в нем можно только, если мы все будем бить в одну точку. Подними выше голову, седой Пес Неба! Там, в начале розовой полосы блестит звезда. Эта звезда когда-то взошла над тобой - вспомни, как под ее прекрасным светом ты мужал, рос, познавал всю красоту и всю свирепость твоего Неба, как поклялся в душе быть верным ему до конца. И пока еще - не конец! Как ты жил... и как вынужден доживать. Но ведь человек на то и Человек, чтобы жить не так, как диктуют обстоятельства, а так, как зовет Дух! Что ж теперь, на земле - и жизни нет? Да я бы себя уважать перестал, я - Капитан. Бывают в нашей жизни события, когда мы, старые ветераны, собираемся вместе. Мы достаем из шкафов старинную, вычищенную форменную одежду. Вновь на костлявые плечи стариков навешиваются аэрофлотские погоны с золотыми нашивками. Потертые фуражки с кокардами, с крылатыми серпом и молотом, прикрывают лысины. На наших форменных кителях редко блеснет правительственная награда... мы же не знатные шахтеры или доярки... но как самую дорогую награду Неба привинчиваем мы почетный Знак: "За безаварийный налет часов" - и внизу планочка с цифрой: у кого 15 тысяч, у кого 17. Редко у кого больше 20. Двадцать тысяч часов, проведенных в воздухе! Нам есть что вспомнить. Что такое - пролетать двадцать тысяч часов? Это счастье. В полной мере. Несмотря ни на что. Глядя на Вас, в седине висков, в морщинах вокруг глаз, в "дубах" на козырьках фуражек - я хочу преклонить колени. Вы - мои Учителя. Вы - кладезь опыта, на Вас держится Школа. Все что могли, Вы отдали нам, смене... и смена эта тоже уже в ветеранах. Если бы собрать весь опыт, все случаи, все события, произошедшие с Вами в воздухе, осмыслить, переварить - хорошая похлебка получилась бы для молодых щенков, которые еще только начинают приучаться к лямке. Ваш опыт, опыт советской школы, намного весомее опыта летчиков цивилизованных европейских стран. Это примерно как опыт автолюбителя, всю жизнь проездившего на старой верной "копейке", - против опыта обгоняющего Вас на трассе - пальцы веером - хозяина навороченного "Мерседеса". Да разве ж хозяин "Мерседеса" ковырялся когда-нибудь под капотом? Проволочки прикручивал? Весь его опыт - в том, чтобы набрать по мобильному телефону номер нужного специалиста. А наш советский, да и раньше Советов, россиянин, русак, хохол, мордвин, якут - его опыт, опыт выживания в условиях, где немцу смерть, да еще в небе, где так много непознанного, непредсказуемого, где, как и сто лет назад, подстерегают неожиданные опасности, - такой опыт бесценен. Европеец бы такой опыт скопил и продал, да еще выбрал бы время, когда товар особенно востребован. Мы, русские люди (я-то по крови украинец), отличаемся от всего мира своей непостижимой душой. Нашел ящик водки, продал его ближнему, а деньги пропил, плача на плече случайного собутыльника, русского человека, у которого вдруг в резонанс зазвенела струна. Вот в том резонансе все дело. Резонанс - это когда внезапно пронзает, что с собой в могилу опыт не унесешь, а рядом голодный щенок, которого можно этим опытом выкормить и сделать из него настоящего ездового пса. А как же ж ему только ХОЧЕТСЯ! Конечно, и среди русского народа встречаются эдакие монстры, что только под себя гребут... но как-то для нас это не характерно. Передают по телевизору: вот в Свердловске (был такой город на Урале) живет знаменитый слесарь, мастер по замкам, мастер из мастеров. Любой сейф откроет за пару минут. И прозвище поэтому у него - Медвежатник. Всего достиг своим умом, прямо Левша. А в школе был вечный второгодник. Открылся талант - стал деньги грести лопатой. Уже старик. Интервью дает... А вот учеников у него нет. У него принцип: я - достиг, и ты попробуй, своим умом. А не получится - не обижайся. Мои секреты - это мои секреты. Ушлый дед. У него опыт - опыт кастрата. Он бесплоден. Богатый... и несчастный человек. Кто его вспомнит через пару лет после смерти... так, в узком кругу за бутылкой. Если бы мы все были как этот дед, прогресс бы остановился. К счастью, среди летчиков таких вот медвежатников мало. Работа такая, что сам, будь ты хоть гений, на современном самолете не полетишь. В процессе обучения идет рост мастерства помощников. Нас всех соединяет неразрывная цепь передачи опыта, и коловращением этой цепи движется современная авиация. Да и любое дело. Вам, седые ветераны, наш низкий поклон. Вы научили нас так работать в небе, как дирижер управляет слаженным оркестром. Сколько же труда и терпения вложено! О чем Вы думали тогда - о своем медвежачьем искусстве или все-таки о славе Школы? Вы думали о Музыке жизни. Теперь, на склоне лет, я это понимаю. Ступеньки в Небо В детстве моем еще был в ходу старый авиационный лозунг: "От модели к планеру, с планера - на самолет!" Авиамодельные кружки были в каждом Доме пионеров; у нас в городке еще действовала детская техническая станция, ДТС, и там я приобщился к первоначальному авиамоделизму. Строил примитивные модельки-"схемки", продававшиеся наборами в коробках, потом самостоятельно, по чертежам, опубликованным в пионерском журнале, построил фюзеляжную модель планера - с лонжеронами, стрингерами, шпангоутами, нервюрами... Где еще мальчишка освоит к авиастроительную терминологию, где научится так тонко ошкуривать планочки, соединять клеем срезанные "на ус" рейки, точно, виток в виток, обматывать ниткой соединения, где приобретет точный глазомер, регулируя крутку крыла, установку стабилизатора, где воочию убедится в значимости угла атаки и центровки летательного аппарата... Не терпелось запустить только что построенный планер с леера, в ветреный день... порывом ветра модель разбило на старте. Авиамоделизм приучил меня старательно работать с инструментами, а главное, заронил в душу любознательность к Технологии: а как ЭТО делается? Эту любознательность, стремление узнать, освоить и применить своими руками, я пронес через всю жизнь: глаза боятся, а руки делают. Я во многом самоучка. И дед мой, великий Мастер-металлист, был самоучка, и отец, школьный учитель, умел делать все руками, и меня с малого детства научил гайки крутить. Как важно передавать любовь к творчеству от деда к отцу, от отца к сыну... а там и внуков приобщить к умению понять суть, найти информацию, вчитаться, загореться - и сотворить Вещь своими руками! По моему разумению, люди делятся на созидателей и потребителей. Ну, цивилизация предлагает потребителю так много, что, кажется, скоро все будут ходить - пальцы веером... потому что кроме ложки ничего держать-то не умеют; все разжевано, только глотай. И плати, плати, плати... Общества потребителей везде - а есть ли где общества созидателей? Для меня потребитель - скучный человек. Психология его созревает где-то в подъездах, в безделье... не знаю. Этим людям некуда себя деть... ну, идут в политику или еще куда, где только язык чесать. Они гвоздя не забьют в стенку. Авиамоделизм чем хорош? Он увлекает романтикой, красотой, приобщением к Полету - и получается настоящий рукастый мужик. Из авиамоделистов выходят классные мастера, технологи, инженеры, изобретатели, конструкторы. Почти для всех таких людей постепенно самым важным становится не собственно любование полетом сотворенной модели - это дело десятое, - а сам активный процесс созидания, изобретения технологий, претворения своей задумки в материальный предмет, гордость за дело рук своих. А я мечтал о Полете. Я мечтал летать на крыльях, управлять своим полетом над землей и возвращаться на нее с неба. Видимо, часть авиамоделистов таки заболевает этим неистребимым вирусом полета - и навсегда. Потому что тот, кого тянет в небо, становится небесным наркоманом. Сладкий яд Полета пропитывает все клеточки, и жертва всегда рвется в небо, чтобы окунуться в неповторимый воздух высоты... он и пахнет-то не так, как на земле; он плотный, упругий, подъемный, живой воздух, поток - и грудью на него! Он держит! Не совсем еще понимая, каким путем того Полета достичь, я поступил в Харьковский авиационный институт... может, это была ошибка, потому что самолетостроение - это не мое; но ряд обстоятельств привел меня на втором курсе в институтский самодеятельный авиаспортклуб, в группу планеристов. К тому времени, учась на первом курсе вечернего факультета, я работал на авиазаводе, где как раз осваивалось производство новейшего лайнера Ту-134, и там занимался в парашютном кружке, организованном на общественных началах. За зиму мы прошли теоретический курс, хорошо знали материальную часть и готовились к настоящим прыжкам. Дело стопорилось только возрастом: в парашютный кружок записались зеленые юнцы и девчата, вчерашние школьники, нам не исполнилось еще 18 лет. Но возрастной ценз не мешал нам посещать парашютную вышку в парке Горького, которая работала без перебоев и где оседали почти все наши невеликие заработки. Наши... но не мой. Группа дружно прыгала, а я... трусил. Под разными поводами, то сказавшись больным, то сославшись на занятость, я пару раз отказался туда ехать с группой, а сам тайно, окольными путями пробирался к вышке и часами сидел, прячась в кустах, борясь со страхом, проклиная свою слабость и презирая себя. Девчонки из моей группы со смехом взбирались по лестнице на пятидесятиметровую высоту, с визгом вылетали из-за бортика, усаживались, как нас учили, в кольцевой лямке подвесной системы, ножки вместе, чуть согнуты в коленях, ступни параллельно земле... Я, сгорая со стыда, в мучительной зависти, в страхе, что меня обнаружат, в комплексе неполноценности - наблюдал из-за кустов... Что стоило: взять в кассе билет - полтинник! - войти в ограду, предъявить его - и наверх! Но вышка работала по принципу ниппеля: туда - пожалуйста; обратно - только под куполом! Я страдал. Ну почему я хуже девчонок, что во мне такое сидит, что не дает побороть страх? Почему я такой... неполноценный? Значит... значит, я никогда не стану настоящим мужчиной, смелым, отважным человеком... трус...изгой... Ребята, загляните себе в душу. Особенно подростки. Многих мучают те же проблемы: личной смелости, мужественности, способности к подвигу... или неспособности. Как сложно бывает преодолеть свои комплексы. Каких судорожных усилий требует победа над собой, какими рывками иногда доказывает подросток окружающим свою личностную состоятельность, на какие рискованные поступки иногда отчаивается! Сколько их иной раз гибнет по неопытности, в порыве, из-за смещения приоритетов: что в жизни главное, а что нет. Через такие страдания и мучительную борьбу с собой проходит каждый, и не всякий находит тот путь, идя по которому, мальчик постепенно становится мужем, защитником, личностью. Идите в авиацию. Это - тот путь. Тут вы все докажете - и себе и другим. Я вспоминал, как в восьмом классе впервые решился броситься с вышки в воду вниз головой. Победил же себя! Страшно только первый, самый первый раз, потом уже все - ты победил страх! Но всему приходит конец. Девчонка из параллельной группы, которая мне тайно очень нравилась, случайно обнаружила меня возле вышки: - Ну что, выздоровел? ВыздоровелСгорая со стыда, что ОНА может заподозрить меня в трусости, взял я два билета, и мы шагнули за ограду. Все: путь назад отрезан. Холодок сверлил внизу живота, ноги стали ватными... но я полез наверх. На что только не подвигают нас женщины! Длинная цепь лестниц вышибла дыхание, а с ним как-то улетучился и страх. Когда я вылез на площадку, едва дыша и только успев заметить, что там стоят несколько человек и среди них пара знакомых лиц, - я почувствовал, как на мне защелкиваются карабины подвесной системы... ножные обхваты... грудные... Два дюжих парня сноровисто оправили лямки и подтолкнули меня к открывшемуся проходу в балюстраде. Парашют, подвешенный на тросе к концу длинной балки, тянул в пропасть. Чем ближе подходил я к манящему и пугающему краю, тем сильнее подгибались коленки, и к порожку я подполз чуть не на корточках. Пош-шел! - и помогли руками. Шаг в пустоту, короткое, на вдохе, "Х-х-х!" - рывок! Ноги взлетели выше головы. Я повис под куполом; блоки визжали, противовес внутри вышки поднимался мне навстречу. И это - все? И этого я боялся? Стыд, пережитый страх волной ударили в голову; уши горели. Восторг победы охватил меня. А внизу уже ждали два парня, чтобы подхватить растерявшегося "перворазника". Щас! Я мигом вспомнил науку, уселся, взялся за лямки, распустил взгляд по горизонту... какой горизонт - уже деревья выше меня...вот, вот, вот... подтянуться на лямках! И я мягко, чуть с приседом, приземлился. Противовес поддернул вверх, парни удержали... Все. Дальше я занялся тренировкой. Прыгал и "ласточкой" и в группировке, с балясины, спиной, фраерски закрывая за собой сдвижную дверцу и вися над пропастью. Да какая там пропасть. Хотя... близость земли пугает больше, чем огромная высота. Скоро я стал своим человеком на вышке. Не знаю, сколько прыжков совершил... да сотни - школа эта пригодилась потом, когда прыгал с самолета: проблем с преодолением страха уже не было. Страх свойствен любому живому существу. Не было бы страха - жизнь погибла бы. Но человек на то и Человек, чтобы уметь победить страх разумом и волей. Из маленьких побед над собой складывается характер. Хорошо, если победу над страхом увидят со стороны и похвалят. Похвала сразу снижает уровень напряжения - "чего боялся-то" - и ложится кирпичиком в фундамент уверенности в себе. В похвале не нуждаются только безумцы. Та девушка, наблюдая мои выкрутасы на вышке, потом обронила: А ты, оказывается, смелый... Пока подходили мои ожидаемые 18 лет, я записался в планерную секцию; всю зиму мы изучали теорию полета, а к лету начали выезжать на планеродром. Материальная часть планеродрома представляла собой несколько планеров первоначального обучения БРО-11 и пару более тяжелых двухместных КАИ-13 "Приморец". Двухместных? А БРО-11 сколькиместный? А БРО-11 был одноместный. То есть, в первый свой полет человек отправлялся один, сам. Планер, весом конструкции 53 кг, представлял собой несколько палочек, соединенных друг с другом хитрым способом, перемычек и проволочных растяжек. Сверху устанавливалось и укреплялось подкосами крыло из тонкой фанеры, оклеенной материей, под ним располагалась табуреточка на досочке; ноги ставились на качающуюся палочку с проволочками, между ног курсанта располагалась ручка управления - палочка с шариком наверху. Сзади тряслось хвостовое оперение; рули и элероны приводились в движение такими же проволочками через качалочки. Все сооружение стояло на узкой вертикальной лыже, как на ноже. Хранились планеры в специальных авиационных контейнерах, один из которых служил нам укрытием от дождя и помещением, в котором проводились разборы полетов. Планер утром в разобранном виде вытаскивался из контейнера, и инструктор наш, четверокурсник Паша Зайцев, с нашей помощью его собирал. Крыло надевалось на центроплан, уши входили в вилки, морские болты контрились булавками из упругой проволоки. Растяжки закреплялись аналогично крылу, стягивались тендерами, и по мере их натягивания аппарат начинал гудеть, как большой контрабас, причем, тон слева и справа должен был быть одинаковым. Планер настраивался перед полетом, как рояль перед концертом. Музыка и Полет объединились в моем понимании именно в образе примитивного, схематичного, низкополетного планера первоначального обучения. Сначала мы учились балансировать. Нет, это был не дельтаплан, на котором все управление сосредоточено в перемещении центра тяжести. Здесь было жесткое крыло и хвостовое оперение, элероны и рули - все как на любом самолете. Но надо было понять, прочувствовать седалищем, как исправлять крены и выдерживать направление. Планер ставился против ветра на небольшой бугорок, и курсант (в авиации любой, кто первый раз знакомится с небом, именуется "курсант", а кто переучивается на новый летательный аппарат - тот уже "слушатель") учился, впервые в жизни: как только возникнет крен, тут же отклонять ручку в противоположную сторону. Сначала запаздывал, и планер неизбежно ложился на крыло; мы выравнивали его, потом, через несколько попыток, обычно три-четыре, обучаемый уже не давал аппарату заваливаться. Так вырабатывался рефлекс. Поэтому-то, когда появились те дельтапланы и иные наши летчики со стажем пытались на них летать, то наломали дров... и рук, и ног. Рефлекс на дельтаплане - в обратную сторону, так уж он устроен, таков принцип его полета и управления. И умение выдержать направление в полете, а главное, на разбеге и пробеге, пришло не сразу. Ноги, стоящие на зарубках палочки, управляющей рулем направления, зрительно ассоциировались поначалу с рулем велосипеда: надо повернуть влево - поворачивай палочку ногами влево... Ан нет: оказывается, на летательном аппарате другой принцип. Не поворачивать что-то, а дать ногу. Надо влево - дай вперед левую ногу, надо вправо - дай правую. Но есть общий принцип и с велосипедом: не смотри на педали. Смотри вперед, распусти взгляд, тогда хорошо будешь видеть землю. Распущенным взглядом лучше улавливаются крены - по положению законцовок крыла относительно горизонта. Угол зрения должен быть возможно шире, тогда легче определить темп приближения земли и вовремя предпринять необходимые при приземлении действия. Но все это я так понимаю сейчас - и так втолковываю ученикам. А тогда... все это ожидало меня еще в туманной дымке будущих лет. Я еще только привыкал, сидя на дощечке, пристегнувшись к ней ремнем, двигая палочки туда-сюда, обращая взгляд на горизонт, удерживая в поле зрения ориентир, - к моему первому в жизни летательному аппарату. Урча изношенным мотором, подкатывал списанный, с отнятыми крыльями, старенький самолетик Як-18; на крылья планера устанавливали специальные, срывающие поток бруски, чтобы, не дай Бог, раньше времени не возникла ненужная подъемная сила, затем планер длинным тросом подцепляли к хвосту самолета и тот, переваливаясь колесами на колдобинках, медленно буксировал за собой аппарат с курсантом. Группа бежала рядом, кто-то поддерживал аппарат за крыло, потом отпускал, и планер, в потоке воздуха и бензиновой гари (о, этот восхитительный аэродромный запах!) совершал пробежку на лыже. Мне тогда еще почему-то запомнился образ: списанный с Неба старик помогает опериться молодому, рвущемуся на смену ... КАК ЖЕ ЕМУ ХОЧЕТСЯ! И сейчас мне, оставившему Небо старику, хочется помочь Вам, молодым, найти свой Полет. От простого к сложному, постепенно, осторожно, с выдержкой... Недаром в авиации укоренился отвергаемый грамотным компьютером термин: "выдерживание" параметров. Вот гляжу: на экране сразу это слово подчеркнулось красным. Машина предлагает вариант: "выдергивание". Нет, уважаемая Машина, нет: мы - ВЫДЕРЖИВАЕМ. Нужна выдержка, чтобы выдержать заданный крен, скорость, высоту, выдержать машину у земли на последнем дюйме, чтобы погасла остаточная скорость - и притереть ее! И чтобы инструктор, сидя на вышке, с восхищением за ученика своего протянул: "Ка-акой молодец!" От простого к сложному, постепенно закрепляя навыки, под бережной опекой старших товарищей, учились мы переходу от покоя на земле к своему первому полету. Нелетающие люди! Завидуйте нам, летающим. Завидуйте чистой, белой завистью. Вам этого, может, и не хотелось, а может, не удалось, не позволило здоровье, не сложились обстоятельства, не хватило терпения, а может, было неинтересно... А как же ж нам было интересно! Как же мы мечтали, как мы стремились, какие препоны преодолели, какие науки, правила и законы превзошли, победили в себе страх, неуверенность - и поверили в себя! И, наконец, полетели! Сколько же добрых рук подняло нас в небо! Полет производился так. На старте в землю вворачивался штопор с обрывком стальной цепи. Сзади на конце лыжи был установлен замок, в зев которого вкладывалось кольцо этой цепи. Спереди под лыжей находился обращенный книзу крючок, за который зацеплялся кольцом длинный, толщиной в палец, резиновый амортизатор, метров пятидесяти длиной; к дальнему концу его была привязана толстая веревка с узлами. Курсант, проинструктированный Пашей ("ты ж ничего не трогай, ручку держи вот так - он сам взлетит и сядет"), садился на табуреточку, пристегивался ремнем за пояс, выпрямлял спину, прижимаясь затылком к резиновому заголовнику, правая рука сжимала ручку, ноги на "педалях"; левая рука держала до команды шарик, расстегивающий замок. Группа, выстроившись в две шеренги, бралась за узлы веревки, натягивала резину и по команде, как бурлаки на Волге, влачила лямку за горизонт. Амортизатор постепенно натягивался и звенел. Напрягались и звенели наши мышцы, мы из последних сил натягивали резину. Один курсант поддерживал планер за крыло. Паша определял, на какой степени натяжения отдать команду. - Старт! Курсант дергал шарик. Замок расстегивался, спущенный с цепи аппарат бил заголовником по затылку и, влекомый энергией резины, как из рогатки, за две-три секунды набирал скорость и плавно отрывался от затоптанной травы. Ветер трепал рукава рубашки, и вместе с рукавами трепетало сердце Полетевшего Человека! И вот тогда я понял, что это - все. ЭТО - МОЁ! На всю жизнь! Интегралы, изящность математической логики, миллионы заклепок, стапеля с ребрами будущих лайнеров - все это был только поиск моего Полета. И вот - нашел. Ради этого, чтобы прочувствовать, как тебя держит воздух, стоит преодолеть любые препятствия. Сам полет длился секунд двадцать, может, меньше. Выше пяти метров на БРО-11 летать не разрешалось. Но нам и этого хватало с лихвой. Кто не дергал ручку, приземлялся мягко; кто пытался активно управлять, пытаясь исправить взмывание - отпарывал прогрессирующего "козла"... приземление происходило прямо на наших глазах: мы только чуть отбегали в сторону. Интересно было глядеть в лицо летящего товарища: в нем отражалось столько человеческих чувств, эмоций, оно дышало таким восторгом потрясения, такой радостью обладания, было так одухотворено, что... я и на старости лет никогда не соглашусь с теми из коллег, кто принижает романтическую сторону авиации. Да романтика брызгала из глаз! Вспомните себя в молодости! Это может понять только влюбленный человек. О, как восхитительно прекрасен шум воздуха в тугих расчалках! Как музыкален звук удара лыжей о землю! Как пахнет аэродром полынью, пылью, степным ветром, эмалитом и сгоревшим бензином! Братья мои, летчикиВспомните свой самый первый полет. Налейте рюмку и выпейте - за тех, кто навек соединяется с Небом! Потому что этот союз - один из самых прочных на земле: если уж летать, так до конца! И за Учителей своих выпейте. И за Мастерство, что передается от сердца к сердцу. Как прекрасна была наша летная молодость... Да, ее не вернуть, но верность той романтике хранится в наших сердцах до конца дней. И у Вас, молодые, будет прекрасная летная жизнь, и Вы когда-то вспомните то лучшее, что в молодости дала вам Авиация. Научились мы мягко приземляться. Научились видеть землю, поняли принцип "приближается - добирай, не приближается - задержи". Как-то на наших глазах курсант высоковато начал выравнивать и все тянул и тянул ручку на себя - землю потерял. То есть, он ее видел, но приближается она или нет, определить не мог. А так как, по его понятию, земля должна была приближаться, то он все добирал и добирал. Планер, теряя скорость, задирал и задирал нос на высоте метров двух. Когда угол атаки превысил критический, подъемная сила, в полном соответствии с законами аэродинамики, резко упала, аппарат затрясся и, спарашютировав, хлопнулся лыжей о землю. Крыло от удара сорвалось с креплений и наделось незадачливому летуну на шею; тонкий шпон лопнул, голова проткнула крыло и торчала сверху, подпертая щепочками. Ну, нагляднее не придумаешь показать, что значит потеря скорости. Гуртом крыло с шеи сняли и занялись ремонтом: мужчины латали машину, а девчата - летчика. Намазали ему шею зеленкой, дали прийти в себя; тем временем подсох эмалит на заплатанном крыле. На следующий день и летчик, и планер были в строю. Лет эдак через сорок, когда мои глаза стали сдавать, я перестал хорошо видеть землю на посадке. Проблема была в том, что и приборы в кабине, на близком расстоянии, без очков я тоже разглядеть не мог. Пришлось летать в очках, а перед землей сдергивать их, ибо земли совсем не было видно. Но сдергивать очки, из-под наушников авиагарнитуры, на самом сложном участке захода, на высоте принятия решения, было проблематично. Судорожно сорвав и швырнув пару раз очки по кабине так, что брызги засверкали, я послушался совета моего коллеги, уже прошедшего этот непростой в жизни стареющего летчика этап: стал производить посадку, не снимая очков, вслепую, на слух. Пришлось ориентироваться на выработавшееся с годами внутреннее чутье темпа потери скорости. Опыт тысяч посадок на тяжелом лайнере закрепился и материализировался во внутренних часах, которые отсчитывали точно положенное количество секунд перед моментом касания, когда надо было чуть добрать штурвал - руки сами знают, на какую величину - и замереть. Последний дюйм, последний сантиметр высоты подхватывался этим движением, и нежно, как ласкают друг друга губы влюбленных, тяжелые колеса целовали бетон родной полосы. Когда любишь - целовать можно и с закрытыми глазами. Только вот любовь эта должна выдержать испытание многими тысячами часов налета. Еще одно правило полета довелось нам воспринять наглядно: "управляй машиной до конца пробега". Один наш товарищ, не справившись с педалями на пробеге после посадки, вздумал "подвернуть" аппарат, сняв ногу с педали и пытаясь каблуком подправить направление пробега прямо о землю. Ногу мгновенно затянуло под площадку, планер развернуло, и из тучи поднятой пыли резанул по сердцу вопль. Небо не простило ошибки: два месяца человек проковылял на костылях, правда, охоты летать этот инцидент ему не отбил. Паша долго и упорно вдалбливал нам: летательным аппаратом управляют при помощи ручки и педалей. Нельзя бросать управление; надо точно выдерживать направление на разбеге и пробеге, надо держать горизонт без крена, надо приучать себя: это не крылья планера, а твои крылья, это не хвостовое оперение, а твой хвост. Ты - птица! И педали - только продолжение твоих ног. Урок за уроком, правило за правилом. Авиационные законы вырабатывались не сами по себе, они только продолжали и закрепляли опыт человечества в приложении к Небу. Первый полет каждый учебный день выполнял инструктор. Он убеждался в надежности техники, а мы, наблюдая взлет и посадку, выполненные чисто и изящно, загорались благородной завистью и желанием. Наверно с тех пор я понял основное правило инструктора: покажи руками, как ЭТО делается. Как мы хотели летатьМы рвались в небо, как рвется со сворки стая гончих собак - только отпусти! Нам хотелось повторить то, что демонстрировал Мастер. Паша чуть, самую малость, нарушал. То мы, по его команде, цепляли за крюк сразу два амортизатора, растягивая их в виде латинского "V", и планер выстреливался как из рогатки, то связывали два амортизатора в один длинный и дотягивали лямку аж до границ летного поля, до флажков. Планер в результате этих ухищрений удавалось поднять выше 10 метров. И инструктор мог продемонстрировать нам координированную "змейку". Полет с разворотами выглядел значительно зрелищнее прямолинейного взлета-посадки. Правда, контролировать крен и скольжение пилот мог только интуитивно, опираясь на свой опыт. Приборов на БРО-11 не было никаких, и скорость надо было чуять по напору потока. Так было и в этот раз. Мы, упираясь изо всех сил, натянули двойной амортизатор чуть не на 300 метров, а Паша, сидя в аппарате, все махал и махал: тяните, мол, дальше. Уже силы кончались. Наконец инструктор дернул шарик, планер стал разгоняться... и вдруг аппарат как-то рывками пошел на нос и на крыло, развернулся, хвост его задрался, и, подпрыгнув несколько раз, конструкция застряла. Держите!!! - донесся до нас отчаянный крик инструктора. Что-то не давало планеру скользить вперед. Мы ничего не могли понять, а сил удерживать веревку уже не было. Мы растерялись, оцепенели. А главное, не было на этот случай ни указаний, ни находчивого лидера, который, мгновенно оценив опасность, по русскому принципу - кто увереннее скомандует, того и слушаются - крикнул бы всем: "Держать!!!"... да с матерком... чтобы все мобилизовались и, шаг за шагом, отступая назад, ослабили натяжение резины. И вот... один бросил, другой - да руки уже отказывались служить - и веревку вырвало из рук остальных. Паша, сжавшись в комок и закрыв голову руками, сидел в креслице, пристегнутый, беспомощный - и ждал смерти. Кто пробовал бить мух резинкой от трусов, тот поймет... Со свистом смертельная резина сокращалась и неслась к планеру, а за нею десятком кувалд моталась толстенная веревка с узлами... Все это заняло три секунды. Мы просто не успели ничего понять, только внутри все опустилось. Ужас наш летел вместе с веревкой и плотным клубком влетел... под пол планера... Когда рассеялась пыль, мы увидели, что инструктор жив. Паша сидел белый, челюсть его тряслась. Но нашел в себе силы отстегнуться и встал на дрожащие ноги. Потом медленно и выразительно сказал три слова. Потом сумел закурить. Сделав три глубоких затяжки, затоптал окурок, жестом подозвал группу к себе, приказал поднять планер на вытянутые руки над головой. Жестяная, исшорканная до блеска полоска, которой была подбита лыжа, лопнула, задралась и затормозила планер в начале разбега. Час мы держали аппарат над головой, а инструктор, выгоняя адреналин, отдирал, а потом вновь прибивал молотком новый полоз. Попутно он популярным языком, с вкраплениями ненормативной лексики, не стесняясь девчонок, изрыгал проклятия, которые ложились нам на сердце как мешки с цементом. Эмоциональный накал накрепко впечатал в наши неопытные мозги правило: "товарищ в беде - держи до конца!" Только вместе, только дружно, только стиснув зубы! На "Приморце" мне не довелось много полетать: так, несколько ознакомительных полетов с лебедки, забрасывавшей планер за двадцать секунд на двести метров. Лебедка была закреплена на раме старого грузовика и наматывала на барабан тонкий стальной трос. На случай, если бы замок на планере не сработал и трос не отцепился, на лебедке стояло мощное подпружиненное зубило, чтоб успеть обрубить. Запомнилось стремительное вознесение, чуть не лежа на спине, и стрелка вариометра, показывающая немыслимую скороподъемность: одиннадцать метров в секунду! Учеба в институте не шла, напрочь оттесненная яркими впечатлениями от полетов. Нелюбимые науки стали отвратительны, я заболел полетами, бросил институт, поступил в летное училище и пролетал после его окончания тридцать пять лет. Соблазн Хороша Ангара в мае, когда сойдет весь снег, останутся только серые сугробы под северными склонами холмов, когда взломает лед по Тасеевой и заревет на ангарских порогах полая вода, унося последние льдины в Енисей. Леса ангарские, сплошь строевая сосна, обретут летний, светлый оттенок, а на березняки и осинники падет зеленый туман первого нежного листа. Еще нету комара, и можно смело идти в лес и дышать, дышать густым, напитанным запахом хвои, смолы и горьких почек таежным воздухом - хоть ложкой его хлебай... и не надышишься. Летели мы однажды спецрейсом в деревню Каменку, что на Ангаре, как раз в такой теплый и ясный майский день. Самолет был под завязку загружен имуществом геологической экспедиции; на тюках и ящиках расположилась партия бывалых, крепких геологов, повидавших тайгу и знающих ее как дом родной; с ними несколько женщин-геологинь, тоже, видать, не в первый раз отправляющихся в суровые ангарские леса. Весной день год кормит; надо было успеть забросить имущество и управиться за этот короткий благодатный период со всеми делами - до жары, комаров и ливней. Экипаж Ан-2 был молодой. Командир Толя Киселев летал в этой почтенной должности первый год, я долетывал свой срок вторым пилотом и готовился вскорости тоже пересесть на левое, командирское кресло. Естественно, опыта у нас, даже если собрать весь в кучу, было маловато, зато азарта и безрассудности вполне достаточно, для того чтобы вместо анализа чужих ошибок делать свои и уж на них учиться. Дело молодое... Ощущая всю значимость своей профессии, мы свысока поглядывали через плечо на симпатичных женщин... Денек прекрасный! Жизнь прекрасна! Мысли о прекрасной жизни прервал влезший к нам в кабину деловой руководитель партии. Соблазняя акт-счетом на 25 часов, стал уговаривать нас приземлиться не на аэродром в Каменке (впрочем, там просто огороженная площадка да конус ветроуказателя), а подвернуть севернее и высадить их на площадке, недавно вырубленной в лесу, километрах в восьмидесяти вверх по речке Каменке. Мы задумались. Двадцать пять часов на дороге не валяются - поди еще налетай их... это ж четыре дня работы, а тут - за три часа обернемся. Бородатый геолог, сверкая лукавыми глазками, клялся и божился, что площадка хорошая, на бугре (мы опасались, что грунт еще не просох), что дни стоят солнечные, что туда уже летали Ан-2... им, геологам, там остается самая малость до места работы; надо успевать, а попробуй-ка добираться из Каменки - на чем ты затащишь тонну груза за сто верст - на бабах? Бабенки, правда, были дебелые, выпуклые такие... жалко запрягать-то... красоту портить в постромках... Мы размышляли. Если рискнуть и сесть на эту площадку, то акт-счет на 25, нет, на 30 часов (выторгуем у геолога еще пять!) даст нам возможность расписать фиктивные полеты на четыре дня вперед, сэкономить топливо, получить за это какие-никакие премиальные. Барограммы полетов нарисуем (первое, чему учат в курилке молодых вторых пилотов опытные коллеги), задания на полет сами выпишем, штампы поставим... Будут же дни с нелетной погодой - вот на эти числа и выпишем задания. Чик-чик - за полмесяца санитарную норму отлетал - и спи-отдыхай... да еще и премиальные... Во времена моей молодости такое разбазаривание государственных средств, приписки и обман практиковались в авиации спецприменения повсеместно. Не в ущерб делу, конечно. Все делалось за счет внутренних резервов авиации: спрямление маршрутов, полеты над горами в облаках, перегруз самолетов, посадки по заказу на подобранные с воздуха площадки... Это, понятно, требовало достаточной квалификации, оглядки, опыта, но устраивало обе стороны. Заказчику выгоднее было выбросить лишнюю сотню тысяч на самолет, чем полторы - на переброску по бездорожью своих многочисленных людей с их грузом. Летчики обычно не отказывались от лишних часов, которые умеючи, с оглядкой, можно превратить в деньги. Очевидно, и нашего начальника партии страшила тягомотина добывать транспорт в деревне, убиваться в тайге, теряя силы и драгоценное время. Гораздо проще бросить экипажу с барского плеча заработок на четыре дня вперед, зато тебя доставят до места с комфортом, сегодня, сейчас - и дешевле обойдется. Майский день, воскресенье... Мы висели над Ангарой; самолет ощутимо покачивали восходящие потоки - парила земля, прогреваемая долгожданным ласковым солнцем. По сибирским понятиям - поздняя теплая весна, земля только начала подсыхать, жарки еще не зацвели. Вот мы и сомневались: насчет непросохшей земли. О площадке этой мы слыхом не слыхали - все кругом облетано, все площадки известны наперечет... а тут новая. Какой там грунт, какие подходы... А что - давай залетим да глянем. Подвернули севернее, вышли на речку и пошли по ней вверх, по подсказкам ушлого геолога. Нашли. И правда: видно было, что на вершине бугра, обтекаемого речкой, в вековом сосновом бору есть большая проплешина; покосившаяся избушка в углу и ряд свежих пней по краям подтверждали, что это дело рук человеческих, причем, избушка-то долгожительница, а площадку расчистили недавно. Но никаких следов самолета на довольно ровной поверхности площадки не наблюдалось. Наверняка до нас в этом году здесь никого не было. Опыт полетов с подбором посадочных площадок с воздуха у нас какой-никакой был: мне доводилось летать с подбором в составе закрепленного экипажа, Толя тоже не раз участвовал в законных или незаконных посадках вне аэродрома. Поэтому мы уверенно принялись за дело: осмотр площадки и подготовку к возможной посадке. Прежде всего определили длину площадки. Зашли с одним курсом, строго выдерживая постоянную скорость, засекли секундомером время пролета от торца до торца, потом то же самое с обратным курсом. Сложив и разделив пополам секунды, получили среднее от двух замеров время пролета, так называемое штилевое. Умножили скорость полета в метрах в секунду на штилевое время пролета и получили длину площадки в метрах: что-то около 400 метров. Такая вот арифметика. Как ни старались, а ветер определить не смогли. Время пролета площадки с обоими курсами было примерно одинаковым, ну, чуть вроде тяга с одной стороны, но это могла быть и погрешность замера. У земли не было ни дымка, ни тени от облачка, и вершины деревьев не шелохнутся. Нет ветра. Штиль. На маленькую площадку всегда лучше садиться при хорошем ветерке: длина пробега и разбега значительно сокращается. Тут нам не повезло. Придется моститься на самый край, чтобы хватило на долгий пробег. Взлететь-то на пустой машине не проблема и без ветра. Главное - сесть и не выкатиться. Подходы к площадке хорошие: мелколесье и в обе стороны уклон. В одну сторону он пологий, переходящий в заболоченный кустарник, а в другую - лысая макушка бугра и сразу крутой спуск к реке. Лучше садиться на уклончик - от кустарника и мелколесья на бугор. Там, на бугре, суше земля и меньше вероятность увязнуть при торможении в конце пробега. И пробег на горку будет покороче. Избушка в ближнем правом углу, у болота - вот и посадочный знак: чуть перелететь и мягко, на газочке нащупать землю. Подвели машину пониже и прошли над площадкой на двух метрах, стараясь подробнее рассмотреть поверхность: не размокший ли грунт, нет ли ям и камней. По центру площадки было вполне сухо, пробивалась травка и желтели кое-где одуванчики. Не было ни пней, ни канав, ни подозрительных потемнений грунта. Похоже, можно сесть. Гордые своим знанием, опытом, умением, мы вдохновенно работали. Мы - мастера; смотрите, как это делается! Геолог глядел во все глаза, и едва командир через плечо небрежно обронил "годится, сядем", тихо слинял в салон. Дело выгорало. Кое-какие опасения у нас все же остались, и мы приказали переместить часть груза в хвост, откинуть боковые сиденья, сесть на них и пристегнуться всем. Груз в хвосте должен был служить противовесом на случай, если бы машина стала увязать на пробеге и пошла на нос. Подкрались издалека, на малой скорости, с закрылками в промежуточном положении. Сели на газу, готовые при малейшем намеке на более резкое, чем положено, торможение, немедленно дать взлетный режим, довыпуском закрылков выдрать машину из вязкого грунта и уйти. Машина, подвешенная на остатках подъемной силы, мягко катилась, как по асфальту, и командир убрал газ. Самолет остановился на самом бугорке как ни в чем не бывало. Вот здесь бы и стоп! - и оглядеться. Но уж больно мы возгордились своим мастерством: чик-чик - и в дамках! По просьбе трудящихся - нам это запросто! - командир развернул машину вправо на 180, и мы покатились вниз, к избушке, чуть левее своих следов, но все же опасаясь уходить от них к обочине. Избушка приближалась, командир взял чуточку левее...Весьма неожиданно самолет вдруг грузно осел в грунт и пошел на нос, так, что мы едва успели хлопнуть по сектору газа; командир выключил магнето, шваркнула зелень из-под винта, и, как у нас говорят, палка встала. Машина остановилась, хвост опустился; нос продолжал потихоньку оседать. Ударило жаром в лицо. - Вон из самолета! - в два горла завопили мы пассажирам. Перепуганные геологи и геологини горохом высыпались на траву. Мы выскочили следомПЮГДЕКШ ЯРПСЙРСПМШИ ЬРСЙЮРСПЙЮ АЕИЯАНКЙХ ГЮЙЮГ ЯОА ДНЯРЮБЙЮ ЖЕМРП ЙНМЯСКЭРХПНБЮМХЕ ХГЛЕПХРЕКЭ ЯНОПНРХБКЕМХЕ icq ЙСОХРЭ ЯКХЛ КХТР ДХУПНХВМНЕ ГЕПЙЮКН ТНЯТНПЕЯЖХПСЧЫХИ ЙПЮЯЙЮ omega ЛЮЬХМЮ r-600 snr ПНЛ ДНЯРЮБЙЮ ХЛОКЮМРЮР ЙСКЕП ПЕЦСКХПСЕЛШИ АЧПН ОЕПЕБНДВХЙ НВЙХ ГЮЫХРМШИ ЦЕКСЯХК КЮЙ ЙСОХРЭ k800i ЩТХПМШИ ЮМРЕММЮ funke ТКЧПХЯЖЕМРМЮЪ ЙПЮЯЙЮ КСВЬХИ ЙНБПШ ЙЮДПНБШИ БКЮДХЛХП ОЕПЕБНД ХРЮКЭЪМЯЙХИ КЮЙНЙПЮЯЙЮ ЩКЕЙРПНОЕВЭ dimplex model amesbury БМЕЬМХИ ЮМРЕММЮ ЙСКЕП АЕЯЬСЛМШИ ЯСЬХКЭМШИ ЛЮЬХМЮ asko ЙПЮЯМШИ ОКНЫЮДЭ ЛЮБГНКЕИ МЮДЕБЮМХЕ АЮУХКЮ БЕМРЕКЪЖХНММЮЪ ПЕЬЕРЙЮ ЬРЮМЦЕМЖХПЙСКЭ ЮООЮПЮР ТХЦСПМШИ МЮПЕГЙЮ РЕЯР ЦЮИЙНБЕПР ЩКЕЙРПХВЕЯЙХИ ЙПЮЯМШИ ОКНЫЮДЭ ЛЮБГНКЕИ ОНДАНП ЩЛЮКЭ zip lock ОПХЛЕМЕМХЕ ДНКНЛХРЮ ХГНКЕМРЮ ТНЯТНПЕЖХПСЧЫЮЪ ЙПЮЯЙЮ ЛШРЭЕ ОНРНКНЙ ЙЮПК ЦХПЪ ЯРЮКЭМНИ РНОЙХИ spartherm omega ЯХКСЩР ЯКХЛЕМД КХТР МНФМНИ ОКЮЯРШПЭ БПЮВ ЮЙСЬЕП ЦХМЕЙНКНЦ ЙСОХРЭ МХООЕКЭ ОЕПЕУ ОНКХНКЕТХМНБЮЪ ОКЕМЙЮ БШЬХРШИ ЦЕПА ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ОПНТЕЯЯХНМЮКЭМШИ БХДЕНЯЗЕЛЙЮ ПЮГНЦПЕРЭ БВЕПЮЬМХИ НАЕД